Авиация СГВ
Главная страница сайта Регистрация Вход

Список всех тем Правила форума Поиск Лента RSS

Страница 2 из 2«12
Модератор форума: Томик, Д-трий, JuG, Геннадий_ 
ВВС СГВ » ВОЕННОПЛЕННЫЕ - ШТАЛАГИ, ОФЛАГИ, КОНЦЛАГЕРЯ » Лагеря и лазареты в Польше » Stalag 366 Siedlce (Siedlce , Poland)
Stalag 366 Siedlce
irisha_zuДата: Среда, 18 Март 2015, 22.01.57 | Сообщение # 31
Поиск
Сообщений: 3

Отсутствует
Спасибо!
 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.48.06 | Сообщение # 32
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
katusha2789,



Умер от туберкулеза в лазарете военнопленных в Седльце.Тема по лазарету и захоронению здесь:
http://www.sgvavia.ru/forum/78-1259-1
 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.48.26 | Сообщение # 33
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Номер записи 300526718
Фамилия Нерченский
Имя Савелий
Отчество Терентьевич
Дата рождения __.__.1907
Место рождения Топчиевск
Воинское звание солдат (рядовой)
Лагерный номер 4
Дата пленения 28.06.1942
Место пленения Белгород
Лагерь лагерь для в/пл. авиационных частей Бяла-Подляска
Судьба Погиб в плену
Дата смерти 12.04.1944
Место захоронения Сиедлце
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977521
Номер дела источника информации 1024

http://obd-memorial.ru/Image2....ed4d2b5
http://obd-memorial.ru/Image2....dcbae26









Номер записи 300002986
Фамилия Гавриков
Имя Иван
Отчество Наумович
Дата рождения __.__.1908
Место рождения район Майкоп, Натибов
Воинское звание солдат (рядовой)
Лагерный номер 30916
Дата пленения 17.07.1942
Место пленения Раменское
Судьба Погиб в плену
Дата смерти 11.01.1943
Место захоронения Сиедлце
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977520
Номер дела источника информации 1204

http://obd-memorial.ru/Image2....a448888



 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.48.36 | Сообщение # 34
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Номер записи 300005980
Фамилия Линник
Имя Митрофан
Отчество Митрофанович
Дата рождения __.__.1911
Место рождения Днепропетровская обл.
Воинское звание солдат (рядовой)
Лагерный номер 1533
Дата пленения 13.07.1941
Место пленения Цыганка, Бессарабия
Лагерь шталаг 366
Судьба Погиб в плену
Дата смерти 14.06.1944
Место захоронения Сиедлце
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977521
Номер дела источника информации 1219

http://obd-memorial.ru/Image2....861638e
http://obd-memorial.ru/Image2....8419023



 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.48.46 | Сообщение # 35
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Номер записи 300796195
Фамилия Тиншеров
Имя Хаким
Дата рождения 25.05.1898
Место рождения Фергана
Воинское звание солдат (рядовой)
Лагерный номер 1006
Дата пленения 09.06.1942
Место пленения Сычовка
Лагерь шталаг 382
Судьба Погиб в плену
Дата смерти 08.02.1944
Место захоронения Сиедлце
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977521
Номер дела источника информации 1998

http://obd-memorial.ru/Image2....04bccf7
http://obd-memorial.ru/Image2....92f0de7





http://obd-memorial.ru/Image2....84a4122

 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.48.56 | Сообщение # 36
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Фамилия Бобенко
Имя Иван
Отчество Григорьевич
Дата рождения/Возраст 10.09.1913
Место рождения Шаховка
Лагерный номер 116310
Дата пленения 26.06.1941
Место пленения Брест
Лагерь шталаг IV B
Судьба Погиб в плену
Воинское звание солдат (рядовой)
Дата смерти 08.12.1943
Место захоронения Сиедлце
Фамилия на латинице Bobenko
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977521
Номер дела источника информации 1176
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=300569121
 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.49.06 | Сообщение # 37
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Фамилия Зубарев
Имя Борис
Отчество Григорьевич
Дата рождения/Возраст 24.02.1920
Место рождения Артемовск
Лагерный номер 1088
Дата пленения 14.08.1942
Место пленения Верейск
Лагерь шталаг 366
Судьба погиб в плену
Последнее место службы 1 МСБ
Воинское звание мл. лейтенант
Дата смерти 22.05.1944
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации Картотека военнопленных офицеров

http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272131211&page=2

Фамилия Колода
Имя Михаил
Отчество Фелинович
Дата рождения/Возраст __.__.1910
Место рождения Черниговская обл.
Лагерный номер 1089
Дата пленения 10.07.1942
Место пленения Воронеж
Лагерь шталаг 366
Судьба Погиб в плену
Воинское звание солдат (рядовой)
Дата смерти 09.06.1944
Место захоронения Сиедлце
Фамилия на латинице Koloda
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977521
Номер дела источника информации 974
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=300512615

Фамилия Аскеров
Имя Иван
Отчество
Дата рождения/Возраст __.__.1894
Место рождения Воронцовка
Лагерный номер 725
Дата пленения 03.11.1942
Место пленения Севастополь
Лагерь шталаг 366
Судьба Погиб в плену
Воинское звание солдат (рядовой)
Дата смерти 16.05.1944
Место захоронения Сиедлце
Фамилия на латинице Askerow
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977521
Номер дела источника информации 1089
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=300544786
 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.49.16 | Сообщение # 38
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Фамилия Елканашвили
Имя Яков
Отчество Хакба
Дата рождения/Возраст __.__.1905
Место рождения Тбилиси
Лагерный номер 1090
Дата пленения 07.08.1941
Место пленения Высокое
Лагерь шталаг 366
Судьба Погиб в плену
Воинское звание солдат (рядовой)
Дата смерти 26.03.1944
Место захоронения Сиедлце
Фамилия на латинице Jelkanaschwili
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977520
Номер дела источника информации 3009
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=300496133
 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.49.26 | Сообщение # 39
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Фамилия Манджавидзе
Имя Василий
Отчество Ермилович
Дата рождения/Возраст __.__.1914
Место рождения Тифлис
Лагерный номер 17670
Судьба Погиб в плену
Воинское звание солдат (рядовой)
Дата смерти 29.10.1942
Место захоронения Сиедлце
Фамилия на латинице Mandshawidse
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977520
Номер дела источника информации 2690
https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=300412228

 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.49.36 | Сообщение # 40
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Memorial Victims Stalag 366
(Poland - Masovian - Siedlce)


This memorial is standing on the Soviet war cemetery in Siedlce and commemorates next to the 25.000 Soviet war prisoners also 2000 French and Italian war prisoners who perished in the German POW-camp Stalag 366.



http://en.tracesofwar.com/article....366.htm
 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.49.46 | Сообщение # 41
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Фамилия Чабан
Имя Виктор
Отчество Дмитриевич
Дата рождения/Возраст 18.04.1916
Место рождения г. Днепропетровск
Лагерный номер 8158
Дата пленения 21.09.1941
Место пленения Оржица
Лагерь офлаг XI A
Судьба погиб в плену
Последнее место службы 99 сан. б-н
Воинское звание мл. воентехник
Дата смерти 21.03.1944
Место захоронения Польша, Седльце
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977529
Номер дела источника информации 70
https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=81798163
 
СаняДата: Понедельник, 11 Май 2015, 21.49.56 | Сообщение # 42
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Фамилия Александренко
Имя Захар
Отчество Павлович
Дата рождения/Возраст 07.04.1916
Место рождения Шевченково
Лагерный номер 29107
Дата пленения 26.05.1942
Место пленения Лозовенка
Лагерь офлаг XI A
Судьба погиб в плену
Последнее место службы 116 ап
Воинское звание воентехник
Дата смерти 07.02.1944
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации Картотека военнопленных офицеров
https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=272012574



 
СаняДата: Среда, 15 Июнь 2016, 09.22.59 | Сообщение # 43
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Седлец

Нашу беседу с сухажебрскими военнопленными прервали: подали крытую грузовую машину и повезли врачей в "офлаг" (офицерский лагерь) для советских военноплен­ных в г. Седлеце. С нами в машину сел пожилой немец, владеющий рус­ским языком довольно свободно. Он разговаривал с нами "ласково", сказал, что очень любит русские песни и попросил спеть песни про Волгу, только не комсомольские... И мы запели грустные, душераздирающие песни о Волге, о ее красоте, широте, полноте. Невыносимой болью отдавались нам слова песни:
Пусть враги, как голодные волки,
Оставляют у границ следы,
Не видать им красавицы Волги,
И не пить им из Волги воды...
Сопровождавший нас немец, унтер офицер по званию, находился с нами, в крытой машине. Почему-то, слушая наши волжские песни, молчал, не возражал. Ведь в них пелось о нашей Родине, которую никому не сокрушить! Тогда, в конце октября 1941 года, немцы еще были далеки от Волги, и мы не представляли, что им удастся дойти до нее. В польском городе Седлец в это время уже было несколь­ко лагерей советских военнопленных, лазарет военнопленных "офлага" на 5000 человек, который занимал трехэтажное кирпичное здание - бывшую казарму поль­ских войск и около 12-15 общих барачных помещений, построенных частью из досок, а частью из фанеры. Все эти дома были заключены под высокую колючую проволоку. Рядом с лазаретом помещался лагерь для "здоровых" военнопленных на 10-12 тысяч человек, окруженный такой же высокой двойной проволокой. Недалеко от лазарета и прилега­ющего лагеря находился небольшой рабочий лагерь военнопленных, которых использовали как рабочую силу на погрузке и разгрузке на железнодо­рожной станции и, несколько дальше, находился большой пересыльный лагерь. Лазарет представлял собой "офлаг". Во всех лагерях г. Седлец военнопленным давали специальный хлеб "хольцброд", как называли сами немцы, по 300 г. на человека в сутки. Утром и вечером давали "каве" (кофе, точнее, мутную жидкость, отдаленно напоминающую вкус кофе), подслащенность которой не превышала порог вкусовой чувстви­тельности, то есть, с трудом можно было сказать, содержит ли эта жидкость следы сахара или нет. Кроме того, доходило до нас около 5 г. масла и столько же повидла. Днем давалось горячее блюдо, названное военнопленными "баландой". Оно готовилось из совершенно негодных для употребления в пищу продуктов: абсолютно гнилых картофелин, переспе­лой кормовой брюквы и конины, павших лошадей. Когда она отсутство­вала, в котел бросали небольшое количество измельченной колбасы. Количество баланды не превышало 500 г. Короче говоря, паек советских военнопленных был смертельный, поэтому только в лазарете в день уми­рало по 20 человек и больше. В лагерях смертность была выше.
Над трехэтажным кирпичным зданием имелись двухэтажные деревянные нары, где постелью служили "матрацы" и одеяло, изготовленные из грубой бумаги, набитые соломой, которая, засыхая, крошилась, и через отверстия плохой ткани высыпала, попадая на лицо и в глаза. Несмотря на это, как только нас поместили на втором этаже кирпичного здания, немецкий врач, посещая нас со своей свитой во второй раз, изображал восхищение на своем лице: "гут'', "гут". Он произнес это также в форме вопроса, желая услышать одобрение с нашей стороны. Но мы молчали. Он рассердился и выругал нас излюбленной ими руганью: "Руссише швайн!" (русские свиньи). Когда они ушли, самая молодая наша медсестра (комсомолка) зарыдала: "Они думают, что мы и таких одеял не имели?" Но протестовать или возражать фашистам равно самоубийству. В это время (кажется, и во всё время войны) немецкие фашисты не только не регистрировали нас, военнопленных, по фамилии, но и не считали. Любой немецкий солдат мог застрелить пленного (таких случаев было немало), и никто не стал бы спрашивать, за что он убил человека. Никаких международных договоров в отношении военнопленных гитлеровцы не соблюдали. Мы были бесправны, и любой немецкий солдат мог издевать­ся над нами, как мог и как хотел. В то время говорили, что это происхо­дит потому, что СССР не состоит в международном Красном Кресте. А вот англичане в условиях плена вели себя как господа: они состояли в Международном Красном Кресте, который заботился о них, посылая им по­сылки, они получали посылки и от английского национального Красного Креста, и от своих семей. Как-то в немецких газетах появилась заметка, в которой говорилось, что немецким солдатам-часовым строго запрещается получать от пленных подарки. Врач Амир Мамедов некоторое время прожи­вал в лагере, который примыкал к лагерю английских военнопленных, с которыми часто наши пленные общались. По словам Мамедова, в англий­ском лагере был случай, когда английский военнопленный выбросил плитку за проволоку немцу солдату, стоявшему на часах, который подбежал с винтов­кой в руках нагнулся и поднял шоколад под общий смех пленных. Не шоколад, а куски черствого хлеба бросали фашистские офицеры изнеможенным от голода советским военнопленным, что­бы фотографировать, как те, толкая друг друга, кидаются за куском хлеба! Эти гитлеровцы также хохотали над людьми, ими же доведенными до грани голодной смерти! Высокомерное, жестокое, бесчеловечное обращение с советскими военноплен­ными представителей "высшей расы" не распространялось на военнопленных Запада, например, французов, среди которых некоторые военнопленные генералы имели право выхода за территорию лагеря. Так, в одной из немецких газет того времени появилась заметка "Слово генерала". В ней говорилось о том, что известный французский гене­рал Жиро пользовался правом выхода и возвращения из лагеря. Так он вос­пользовался своим правом неоднократно, но однажды ушел и не вернулся в лагерь, обманув гитлеровцев, взявших его в плен. Оказалось, генерал Жиро, прогуливаясь вокруг лагеря, смог разыскать сочувствующих ему анти­фашистов, которые нашли подпольную радиостанцию и с ее помощью вызвали самолет, который взял на борт генерала. Этот факт долго был предметом разговоров и зависти среди наших военнопленных.
Несмотря на свою жестокость, начальство военнопленных лагерей, в том числе и 58 офлага, где находились мы, делало видимость соблюдения поряд­ка в лазарете и в лагере. Эта видно было из расписания внутреннего распорядка. Так, например, в соседнем лагере, примыкающем к проволоке, в лазарете в обязательном порядке, каждое утро проводили "физзарядку": мы наблюдали с третьего этажа кирпичного здания, в котором жили, как по утрам выстраивали тысячи людей, считавшихся здоровыми, но еле стоящих на ногах "работяг". Они часто держали слабых, изнеможденных под руку, чтобы те не падали и таким образом начинали "маршировать". Тогда подавалась команда: песни петь! И песня лилась:
Когда нас в бой ведет товарищ Сталин
И первый маршал Ворошилов Клим!
Пусть это не покажется невероятным, но в лагерях в 1941 году немцы не запрещали советские революционные песни, как мы думали, потому, что они считали слова этих песен иронией. Между тем, советские военнопленные пели от всей души песни о своей Родине, потому что, за редким исключением, не сомневались в нашей окончательной победе.
С первых же дней, как поместили нас в лазарет Седлецкого офлага, за нами следили, искали политработников и евреев. М.М.Гнорозов проследил и сообщил мне, что группа полицейских заподозрила, что я являюсь евреем и ходит вокруг меня. Это был второй или третий день нашего приезда. Я был очень заросший, с бородкой, за время окружения наших частей, пленения и перевозки по лагерям сильно похудел, кровопотеря при ранении и от дизентерии придала мне облик бледного, исхудалого человека и, возможно, я как-то напоминал еврея. Но мне доказать, что я не еврей, не представляло труда. Моя тре­вога была за моего друга Сашу (Александра Яковлевича), и я думал: как сделать, чтобы подозрение оставалось только в отношении меня, но не Саши. К счастью, полицейские "шпики" вскоре убедились, что я армянин, и отстали от нас. Но, чтобы не возвращаться к этому вопросу, скажу, что над Сашей всегда висела опасность быть разоблаченным. В этом лазарете, как ни в каком другом, было много настоящих антисемитов и лиц, изображающих из себя антисемитов, чтобы войти в доверие к немцам. Евреев выслеживали через шпиков, при принятии душа и т.д. Поэтому возникла необходимость приготовить версию, в случае разоблачения, что Сашин отец был русским, а мать - дагестанка, кумычка по имени Фатимат. Ее родственники в тайне от мужа подвергли новорожденного обрезанию. Но любая версия могла быть отклонена. Поэтому часто Саша говорил, что в случае разоблачения он скажет, что у него был фимоз и ввиду медицинских пока­заний он был подвергнут обрезанию. Но это было наивно, никто не поверил бы такой версии. Потому до конца оставалась моя версия о том, что мать Саши была кумычка (дагестанка). Но Саша очень переживал свое положение, так как при разоблачении его принадлежности к еврейской национальности он был бы расстрелян. Он никакого представления не имел о дагестанцах и все время расспрашивал меня о них. Было смешно, когда вдруг среди ночи он спускался со своей койки, которая была прямо над моей нарой, и спрашивал: "Напомни, Ваня, как имя моей матери?"
В нашей комнате с трудом помещались три двухэтажные деревянные кой­ки. На одной спали мы с Сашей: я на первом, а он на втором этажах, сразу за мной была койка Богданова, который, как он рассказывал, окончил военно-медицинскую академию в Ленинграде, а здесь, в плену, он превратился в потомка Суворова (придумал родственные отношения по генеалогическому древу) и всячески старался угодить немцам, до того, что назвался Готфридом. Он занимал первый этаж койки. Место против нашей с Сашей койки занимал близкий по идеологии и поведению к Готфриду врач, фамилию которого также я уже позабыл. Но он для нас представлял не меньшее отвращение, чем Готфрид. Он заведовал хирургическим отделением лазарета и взял на себя контроль над пищей, доставляемой раненым и больным в ведрах. Прежде чем вносить ведра с пищей в "палаты", их вносили в ванную комнату, прилегающую к нашей комнате. Там "шеф" отделения отпускал санитаров (а иногда и при них!) специально им изготовлен­ными дуршлаками вылавливал мельчайшие кусочки колбасы в ведрах, после чего отправлял по назначению. Каждый день он проводил эту "операцию" со всей тщательностью, и армейские котелки под его койкой всегда были полны измельченной колбасой, маслом, повидлом. Я лежал напротив его койки на расстоянии полуметра, был истощен от голода до такой степени, что сидеть в постели даже в течение минуты мне было трудно, сильно кружилась голова, и я вынужден был ложиться. Михаил Михайлович Гнорозов несколько раз настойчиво советовал взять из-под койки моего соседа котелки с пищей и есть, но я не мог это сделать, зная, что в этой пище - жизнь моих соотечественников, хотя и воровал бы я у вора, а не у голодающего военнопленного.
В первые дни нашего прибытия в лазарет мы узнали, что начальником лазарета является пожилой майор-австриец. Он придерживался старых взглядов во многих вопросах, в том числе в женском вопросе. Он заявил, что женщина должна знать триаду: кирхе, киндер и кюхе (церковь, дети и кухня). Поэтому он не разрешал женщинам-врачам работать в бараках, и жена Саши Паша (Прасковья Ивановна) была назначена на кухню, где она чистила морковку и картошку. Иногда ей удавалось занести Саше и мне по одной-две морковки, что при нашем голоде тоже что-то значило.
М.М.Гнороэов обладал большим природным юмором, который однажды использовал замечательно. Случилось так, что одна из женщин родила в лазарете мальчика. Начальник лазарета, обходя женский барак, где находилась родительница и ребенок, остановился и долго смотрел на новорожденного, как вдруг наш Михаил Михайлович, который почему-то шел за майором, сказал ему по-русски, показывая на младенца: "Вы его в плен не брали, зачем держите в лагере, освободите его!" Майор был удивлен, что военнопленный осмеливается что-то говорить ему, и спрашивает переводчика: ",was?, was?" Когда ему перевели сказанное Михаилом Михайловичем, его захватил неудержимый смех, "врач-эвакуатор" входит в его доверие и назначается комендантом лазарета. Это имело важные последствия: Михаил Михайлович добился у немцев организации сапожной мастерской, хотя почти у всех пленных сапоги и ботинки были отобраны и замене­ны колодками. В мастерских оказались и клещи - "откусывать" и вытаскивать гвозди... На 70-й день моего ранения (23 декабря), когда рана на ноге зажила, как-то М.М.Гнорозов приглашает меня пройтись по территории лазарета. Небольшие аллеи шли в непосредственной близости (в 5 м) от лагерной проволоки. Мы и одного круга не сделали, как он говорит мне: "Ты бежать хочешь?" Этот вопрос ошеломил меня: "Хочу ли я бежать? Что за вопрос? Но разве можно бежать с такого лагеря?" С минуту Гнорозов помолчал, затем с уверенностью заявил: "Можно! Проволоку перережем и незаметно выйдем с территории лазарета, а там пойдем к польским домам, где нас встретят поляки, которые захо­дят в наш лагерь работать". - "Но как и чем мы перережем проволоку? На виду у часовых и пулеметной вышки? Нас перестреляют, да и только!"
- Зачем же я организовал сапожную мастерскую, чтобы не иметь, чем перерезать проволоку?! А резать будем не по середине, где она так сильно освещена, а непосредственно под пулеметной вышкой, откуда направляется освещение на проволоку. Часовые на вышке смотрят вдаль, а мы у них под носом! Так что не сомневайся!
Я конечно, с радостью принял его предложение, которое было известно лишь нескольким доверенным лицам, мы начали разрабатывать детали, намечать людей, которые будут резать проволоку и т. д. Но, к сожалению, немцы при­казали мне перейти в соседний лагерь и работать в амбулатории для военнопленных, и я потерял возможность попытки осуществить этот план.


Поносный барак

Физически и морально я был еще в тяжелом положении. Как сказано выше, я не мог не только стоять, но и сидеть на койке несколько минут, как сразу кружилась голова, и нужно было вновь ложиться. Это продолжалось около полутора месяцев после нашего прибытия в седлецкий лазарет, как вдруг однажды к нам зашел М.М.Гнорозов, который жил в этой же комнате, на втором этаже, напротив моей койки, и говорит: "Хватит вам лежать! Выходите работать, примите поносный барак N4, там нет врача, и вы сможете чем-то помочь больным". Мне стало обидно, что человек, которому я старался всячески помочь, вдруг гонит меня на работу, не считаясь с моим состоянием: "И это говорите вы, Михаил Михайлович, хорошо зная мое состояние?"
- Знаю, потому говорю: идите работать, вам же лучше будет.
- Как я смогу работать, когда на ногах не могу стоять, да и нет второго сапога на ногу.
- Сапог-то найдете, пойдемте я покажу вам, где надо работать.
Так он потащил меня в конец двора лазарета, где находился 4-й барак, который называли "поносным бараком", так как здесь лежали на соломе (никаких коек, даже нар не было!) больные с поносами. Но поносы были следствием не кишечной инфекции, а как синдром пеллагры - безбелковых отеков (хотя у части пленных пеллагра протекала в сухой форме). Это было в обеденное время, санитары несли баланду в ведрах и заносили за ширму. Гнорозов ушел, и я остался наедине с сани­тарами за ширмой. Здесь было занесено восемь ведер баланды. Я обратился к санитарам с вопросом:
- Зачем заносите вы ведра за ширму, а не раздаете сразу больным?
- Эти два ведра, - сказал один из санитаров, - мы оставим себе, а потом начнем раздачу.
- Как вам не стыдно! Там, в бараке, лежат наши братья, которые находятся в тяжелом, беспомощном состоянии и только мы можем как-то помочь им, а вы отрываете от них пищу, ускоряя их гибель? Подумайте, как вы выглядите!
Я не ожидал, что мои слова могут иметь такое воздействие, даже подумал, что санитары начнут огрызаться, но, к счастью, они оказались не совсем потерянными, стали оправдываться, что они не отнимают от пленных, а записывают больше, чем есть больных, то есть обманывают немцев и полу­чают больше пайка, чем следует. И действительно, я убедился, что каждое утро подходит немецкий солдат и издали кричит: "Вифиль ман?" (сколько человек). А наши санитары называли удвоенную цифру. Немцы не заходили в бараки, боясь заразиться болезнями, а может быть, и нападения отчаявшихся голодных людей.
Однако я начал говорить санитарам барака о нашем долге перед Родиной, пе­ред ее людьми, попавшими в немецкий плен и ставшими "доходягами". Мы должны всеми своими возможностями помочь им выжить. Поэтому, обманывая фашистов, полученную таким образом в повышенной норме баланду, мы должны делить между теми, кого еще можно спасти от смерти. А среди "доходяг" было немало особо ценных для страны людей. Например, в нашем бараке лежал какой-то московский ученый. Он выделялся среди всех, находящихся в четвертом бараке: он ничего не просил, глубокомысленно молчал, глядя на собеседника, словно экономил энергию на произнесение слов. С первых дней моего знакомства с ним я почувствовал к нему симпатию и решил во что бы то ни стало спасти его. Поэтому он был у нас на особом снабжении пищей и лекарствами, но, к сожалению, эта помощь была начата слишком поздно - через несколько дней он скончался. Но некоторые другие, благодаря доба­вочной порции баланды, которую мы получали, обманывая немецких солдат - "шефов" наших бараков, собирающих сведения о количестве больных, были спасены. Однако на­ши возможности обмана с каждым днем уменьшались: немцы стали с порога считать лежащих на соломе больных. Однако и после этого обман не прекратился: умерших не выносили до проверки, и на них получали паек, правда, "масштабы" были уже не те.
Первые дни после начала работы в четвертом бараке я сам, сильно изголодавшись за время лежа­ния на койке, стал поглощать баланду в огромных количествах. Стало возможным также выделять баланду для Саши и Паши.
 
СаняДата: Среда, 15 Июнь 2016, 09.23.45 | Сообщение # 44
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
В центральном Седлецком лагере
Однажды, когда я беседовал со своими больными, какой-то немецкий унтер-офицер подошел к нашему четвертому бараку и вызвал меня. Я вышел во двор и узнал от него, что меня приказано перевести в соседний, цен­тральный лагерь советских военнопленных, поэтому он предложил быстро собрать вещи и следовать за ним. Я взял свой рюкзак, в котором находились полотенце, пара белья, котелок из Белого дома, ложка, какая-то книга Лескова и всякая мелочь, вышел к унтер-офицеру, и мы пошли в Центральный лагерь. Унтер-офицер подвел меня к дощатому сараю и сказал, что здесь будет медпункт, где я буду обслуживать больных пленных, добавив, что здесь же я буду жить и питаться из лагерной кухни. В сарае были дощатый потолок и пол, но доски не были покрашены и не прибиты. Один край сарая был отгорожен и, в отличие от сарая, имел одно окно. Здесь была деревянная койка, на которой находились бумажный матрац и одеяло, набитые соломой, на которой я должен был спать. Тут же был грубо сбитый из досок некрашеный стол, который должен был служить моим рабочим местом. Рядом со столом стоял деревянный топчан для осмотра больных. Несколько названий медикаментов, шприцы, небольшое количество перевязочного материала, стерилизатор я получил на второй день, и ко мне начали поступать больные из бараков.
Через нескольких дней пришел какой-то немецкий солдат и сказал, что я с ним должен идти в рабочий лагерь военнопленных, который находится в пяти минутах ходьбы, чтобы осмотреть заболевших. Выйти из лагеря было, конечно, интересно, хотя я не знал, кого встречу в рабочем лагере. Всякие встречи с неизвестными людьми были рискованны тем, что я мог оказаться с глазу на глаз со знавшими меня по армии или по Краснодару: в случае встречи с предателями я мог быть разоблачен как коммунист и ответственный работник. Представляли опасность не только продажные элементы, но и легкомысленные люди, не отдающие себе отчет в том, где они находятся и с кем имеют дело. Так, однажды, когда в наш лазарет прибыла новая партия военнопленных, один из прибывших воскликнул: "Здравствуйте, товарищ Акопов!" Я не узнал его, подумал, что это провокация, и выпалил: "Вы ошиблись, мы с вами не знакомы!" Тогда новоявленный знакомый, улыбаясь, напомнил: "Как мы не знакомы, вы же у нас были секретарем парткома, а я был секретарем комитета комсомола Кубанского медицинского института!" Деваться было уже некуда, и я сказал напрямик: "Что же Вы хотите от меня?", на что мой собеседник обиделся, сказав, что просто хотел поделиться. Тогда нам повезло лишь в том, что поблизости не было доносчиков. Позже мы с ним имели несколько встреч. Он оказался хорошим парнем, но не имел опыта подпольной работы...
Итак, солдат, которого я не знал, вывел меня из нашего лагеря и повел в другой, рабочий ла­герь, о котором я не имел представления. Выходя, я захватил с собой сумку от противогаза, наполненную перевязочным ма­териалом и медикаментами первой необходимости, средствами скорой мед­помощи и шприцами. Был там и пузырек со спиртом для обработки инъекций. Солдат ввел меня в лагерь, а сам исчез. В рабочем лагере я встретил людей в советской армейской форме, но совершенно не похожих на военнопленных. Скорее они напоминали лиц, проведших свой отпуск в санаториях. Это были полные, розовощекие атлеты, которые очень тепло отнеслись ко мне, сразу начали расспрашивать, отку­да я, в каком военнопленном лагере нахожусь, как там жизнь и т.д. Узнав, что я из Краснодара, несколько человек подошли поближе, рассказали о себе, где они работали в Краснодаре, как попали в плен и доверительно сообщили, что они делают на работе по погрузке и выгрузке военных грузов на железнодорожной станции. Немцы ни на минуту не ослабляли свое внимание во время их работы, и все же ребятам удавалось красть ценные продукты, предназначенные для немецких госпиталей, вплоть до шоколада, муки, масла и др., которыми были завалены их "тайники" в рабочем лагере. Было рискованно с первой же встречи заводить политические раз­говоры о необходимости серьезной работы по организации побега из лагеря, где охрана была очень слабой по сравнению со всеми другими лагерями. Однако доверчивое сближение с военнопленными рабочего лаге­ря состоялось. Было условленно, что они еженедельно будут вызывать меня, объявляя себя больными. Напоследок они посоветовали весь пере­вязочный материал, медикаменты, которыми была набита сумка для проти­вогаза, оставить у них, чтобы ее заполнить продуктами. Так они и сделали: опорожнили мою сумку и до отказа набили мукой, дали около 200 г. сливочного масла, кусочек шоколада. Я спросил, нет ли у них чеснока? Они разыскали и несколько головок чеснока. Затем сообщили моему конвоиру, что "осмотр" больных я закончил, и тот сопро­водил меня в мой центральный лагерь. В этом рабочем лагере я побывал еще два раза, ребята очень тепло встречали меня, я им, особенно краснодарцам, напоминал родных. Каждый раз они старались обеспечить меня высококалорийными продуктами. Я стал с ними говорить о необходимости вести подпольную работу, думать о серьезных делах, о побеге, о связи с партизанами. Эти разговоры велись полунамеками, они оправдывались, почему "застряли" в этом лагере, но соглашались, что дальше нельзя довольствоваться украденными у немцев продуктами.

Полковник В.Акопян и пленные генералы Советской Армии

Вернувшись из рабочего лагеря, санитар медпункта меня предупредил, что приходил какой-то чернявый полковник в полной советской форме и спрашивал меня. Санитар сказал, что этот полковник прохаживался по лагерю с советскими генералами, которые также были в полной фронтовой форме. Я вспомнил, что когда меня выводили из центрального в рабочий лагерь, я тоже видел трех генералов и двух полковников со знаками отличия. Но они стояли далеко от нас. Я ждал этого пол­ковника, но было уже поздно, а с пяти или с шести вечера хождение по лаге­рю не разрешалось (я себя ловлю на том, что пользуюсь не лагерными терминами: в те времена в лагерях не употребляли слова "разреша­лось" или "не разрешалось", а говорили: "стреляют" или "не стреляют!"). На следующий день с утра вышеупомянутый полковник навестил меня и представился: "Моя фамилия Акопян, Вардгес Акопян, я армянин. Мне сказали, что и Вы армянин, не так ли?
- Да и я армянин, моя фамилия Акопов. Чем могу быть вам полезным?, - спросил я его.
- Просто хотел познакомиться. Вы не из Армении?
- Нет, я не из Армении, я из Краснодара
- Из Краснодара! - воскликнул он, - А Вы не знали, там была учительница из Армении Мармарян?
- Вы имеете в виду Мармарян Кнарик, которая работала в Краснодаре в средней армянской школе?
При упоминании имени Мармарян наше знакомство с полковником Акопяном приняло другой оборот и темпы! Я рассказал ему, что моя жена работала с Кнарик в той же самой школе. А когда я был холостым, моя двоюродная сестра Ада Артемовна очень хотела, чтобы я женился на Мармарян.
- Кнарик Мармарян вышла замуж за моего брата - заключил Вардгес Акопян.
Эти подробности о нашем близком знакомстве с этой женщиной сделали нашу беседу доверительной. Акопян признался, что он является "разведчиком" от наших генералов, которые, узнав, что в медпункте работает врачом армянин, решили подослать своего человека для того, чтобы выяснить мои "анкетные данные" и смогу ли я в чем-то быть полезным. А помочь мог бы врач. Наши военнопленные врачи в интересах больных и общего нашего дела могли больных сделать "здоровыми", а здоро­вых - больными. Спасибо, немцы не вникали в нашу работу.
Так, поскольку пришлось к слову, расскажу об одном случае. Однажды немцы в наш лазарет доставили пленного, с которым очень возились. Он был в тяжелом состоянии, но немцы решили спасти его. Поэтому привезли и предупредили пленных врачей: во что бы то ни стало надо спасти его, и все, что для этого требуется, будет доставлено немедленно. Я тогда сам был в числе "доходяг", не работал, но М.М.Гнорозов, Саша и другие заходили и информировали, что врачи на этого больного выписали столько кур и других высококачественных продуктов, что можно было прокор­мить 10 человек. Интерес немцев к этому доходяге появился тогда, когда они узнали, что ему якобы известны подземные коммуникации Москвы, а они (это было в конце октября или в начале ноября 1941 г.) еще мечтали ее захватить. Однако, по-видимому, они слишком поздно спохватились: несмотря на все старания врачей и продукты "спецназначения", потенциальный информатор скончался.
После взаимного доверия с полковником Акопяном, я пригласил его "на обед". Он был удивлен, но я предупредил, чтобы он в этот день он не ел баланды, будет "домашний армянский обед"! Он зашел ко мне в назначенное время и застал меня за приготовлением "домашнего обеда". В этот день и я не ел баланды, отдал ее санитару. В круглом армейском котелке я варил "татар-бураги" или, по-русски, ленивые вареники, затем цедил воду, а в другом котелке жарил сливочное масло и в горячем виде обливал сваренные ромбики из теста. Для "класса" не хватало мацони - кислого молока или какого-нибудь другого заменителя (сметаны, варенца, простокваши и т. п.), чтобы в нем развести тертый чеснок! Эти молочные продукты мы заменили горячей водой. Наш обед вышел на славу! Это был первый и последний "домашний обед" в плену. Акопян все добивался, откуда у меня столько муки, сливочного масла, чеснока. Я начал шутить, что немцы дали, затем уже рассказал, что не немцы дали, а у немцев взяли!
После такого удивительного обеда мы долго беседовали с Акопяном по разным актуальным проблемам плена. В частности, он интересовался, ведется ли подпольная работа? Я рассказал ему, что условия содержания в немецко-фашистских лагерях настолько жестоки, что трудно рассчитывать на сколько-нибудь массовую подпольную работу. Но есть доверенные лица, которые ведут антифашистскую агитацию, разоблачают ложь немецких захватчиков, вселяют уверенность в окончательной Победе нашей Красной Армии, содействуют в побегах из лагеря, держат связь с поляками-мастеровыми, которые ежедневно бывают в лагере. Лагерный медпункт мы используем для помощи военнопленным (выдача нуж­ных справок, доставка некоторых медикаментов, советом и т. д.). Я пока­зал список военнопленных, которые, не щадя своей жизни, ведут подпольную работу. В этом списке было около шести десятков фамилий и их адресов на Родине. Однако тут Вардгес Акопян удивился: "А зачем составляете списки людей, которые исполняют свой долг. Все должны быть такими! А вот было бы лучше записать фамилии предателей, неустойчивых людей, которые за похлебку продают своего товарища!" Я понял, что его мнение не лишено интереса.
С полковником Акопяном я встретился еще один или два раза, затем эти встречи прекратились ввиду моего перевода в пересыльный лагерь. Но при последней он встрече сказал мне, что обо всем рассказал генералам. Несмотря на совет Акопяна не иметь списков хороших людей, все же я записал его адрес, а он мой, так как неизвестно, удастся ли выйти из плена живыми. Это нужно было, чтобы сообщить семьям где, когда и при каких условиях встречали друг друга. Я не могу объяснить такое желание, но каждый пленный хотел, чтобы на Родине знали о нем до последнего дня его жизни. Хотя не все ли равно нашим семьям, когда мы погибли: в 1941 или 1942, или в 1943 году? У меня был случай с Артаваздом Алавердяном, о котором его семья знала, что он погиб в 1941 году, а я, вырвавшись из плена, сообщил его матери, что мы вместе бежали из плена в 1944 году! Но об этом я расскажу позже.
Забегая вперед, скажу, что мы оба с Акопяном оказались счастливчиками, нам обоим удалось живыми вырваться из плена и вернуться на Родину. Причем я был более счастлив: мне удалось бежать и на­много раньше пройти спецгоспроверки, вернуться к семье, а его вместе с вышеуказанными генералами увезли в Германию и лишь в самом конце вой­ны освободили (теперь не помню, наши или американцы). Как было сказано, моя семья была эвакуирована в Ереван. Семья Акопяна проживала в Ереване. Когда я узнал адрес моей семьи в Ереване, сейчас же написал им письмо и сообщил адрес семьи Акопяна. Жена моя посетила его семью, которая давно не имела никаких вестей от Вардгеса. Поэтому его жена восприняла это сообщение радостно, но очень взволнованно и даже, кажется, с подозрением. Когда меня выписали из московского госпи­таля, и я получил назначение от комиссара госбезопасности Шитикова в Ткибули, по пути я посетил Ереван, мою семью. Узнав о моем приезде, жена Акопяна прибежала к нам, захватив с собой фотокарточки своего мужа. Долго расспрашивая меня о том, действительно я был с ее мужем, достала с портфеля эти групповые фотокарточки, снятые за несколько лет до войны, и просила показать какой из них Акопян. Я, естественно, не угадал: среди десятков людей в штатском, снятых задолго до моей встречи с человеком в форме полковника, я не смог разгадать моего друга по несчастью, чем сильно огорчил его жену. К счастью, спустя два или три месяца, пришло первое письмо от полковника Акопяна, сначала из какого-то далекого пункта, затем из Азербайджана, где он находился в каком-то лагере. Еще спустя некоторое время, наконец, явился он сам, "собственной персоной!". Моей радости не было предела, наконец, я устрою "очную ставку" с мужем у них дома. Теперь уже сомнений не могло быть! Но, поскольку я назвал свои воспоминания "Все так и было", не могу не привести весьма неприятный финал нашей дружбы. Как-то я предложил своей жене совместно посетить семью Акопяна, чтобы поздравить жену и детей с возвращением главы семьи. Наша семья размещалась по ул. Абовян, рядом с Ереванским мединститутом, а Акопяны жили в полуквартале от нас. Мы в весьма хорошем настроении вышли из дома, разыскали квартиру Акопянов, которая находилась на 2-м этаже, расспрашивая соседей в какую дверь войти, мы прямо вошли в их квартиру и оказались в исключи­тельно неудобном положении. Оказалось, что в этот вечер семья собрала много гостей на банкет, посвященный возвращению главы семьи. Увидев нас, и хозяева оказались в неудобном положении, так как, пригласив около пятидесяти человек, "позабыли" нас. Мы, конечно, сейчас же извинились и, несмотря на настойчивую просьбу хозяев, ушли, заявив, что зашли случайно.
Во время работы в медпункте центрального лагеря, вскоре ко мне обра­тился военнопленный, который был несколькими годами моложе меня (а мне было тогда 35 лет) и почему-то доверчиво сообщил:
- Доктор спасите меня, я еврей, командующий ВВС 24-й армии, если немцы узнают, что я еврей, то меня расстреляют.
- Чем же я могу помочь Вам? - спросил я его.
- Поместите меня в барак с больными, где находятся мои друзья.
Я удовлетворил его просьбу, в журнал посещений записал какой-то диагноз, позволяющий такой перевод. Я не знаю, соответствовала ли его просьба действительности или он хотел таким образом войти ко мне в доверие? Не знаю, как сло­жилась его судьба, жив ли он? Но мне нужно было помочь своему соотечественнику. Так я поступал и в других случаях.

Седлецкий пересыльный лагерь для советских военнопленных

Каждый случай перевода в другой лагерь вызывал у нас тревогу. Я не знал, почему переводят меня в другой лагерь. Но задавать вопросы немцам - значило выдать свое волнение. Оказавшись в пересыльном лагере, я попы­тался разыскать хотя бы одного знакомого, но не нашел. Переспал эту ночь, на второй день за мной пришел какой-то унтер-офицер, вывел из лагеря и повел куда-то. Он был исключительно суров, вел себя странно, хватал за рукав и грубо тянул к себе, требуя быть ближе от него. Постепенно у меня началось подозрение, что кем-то я был выдан немцам, и меня ведут на расстрел. Так прошли мы с километр и где-то в г. Седлеце он ввел меня в двухэтажный дом и представил какому-то немцу в военной форме, но небольшого звания, видимо, конторщику. В комнате, где мы находились, было несколько письменных столов, но других людей не было. Этот "конторщик" предложил открыть свой рюкзак, причем сделал это на чистом русском языке, правда, с немецким акцентом и с изысканной любезностью. Обыскав содержимое рюкзака, он обнаружил спрятанную в книге Лескова карту Смоленской области. Я подумал, что если не бить, то грубить и оскорблять меня он будет. Но этого не случилось, он вновь в высшей степени любезно заключил: "Извините, я не могу оставить у вас эту карту, да она и не нужна вам, скоро кончится война, и будут изданы замечательные карты", - продол­жал свою "любезность" этот младший конторский чин. Я молчал, но подумал про себя: знаем, какие карты вы собираетесь издать, но этого не будет, вопрос лишь в том, кто из нас сможет дожить и увидеть, какие придется вам издавать карты! "Обыскав меня и отобрав карту, единственную надежду ориентироваться, если удастся бежать (эта мечта постоянно поддерживала наш дух), он позвал того же сумасшедшего унтер-офицера и предложил отвести меня. Мне же сказал: "Вас повезут в Варшаву, там требуется врач для военнопленных, вам там будет лучше, чем здесь".
Мы вышли на улицу, и пошли по неизвестной мне дороге. Сопровождавший меня унтер-офицер вновь стал со мной обращаться грубо и необъяснимо дико, вновь дергал за рукав, боясь, что сбегу, хотя он был вооружен и при самой идеальной ловкости я не смог бы далеко бежать. На нашем пути встретилась группа военнопленных из седлецкого лагеря, они работали на шоссейной дороге, и к моменту нашего приближения отдыхали. Их возглавлял в высшей степени культурный полицай, который был известен узкому кругу наших подпольщиков как актер Большого театра. Его фамилию я, естественно, я не помню. Он был не старше меня, но выше и полнее (собственно, полицаи все были полные, так как получали несравненно лучший паек). Этот актер-полицай также имел в руках палку-дубинку, но, как было известно, ни разу не бил никого. Когда мы шли, в 30-40 м. от дороги, где находились наши пленные, я услышал: "Куда вас ведут?"
- Говорят, якобы в Варшаву. Передайте моим друзьям..., - едва я начал отвечать, как мой конвоир резко дернул меня за рукав и крикнул: "Не разговаривать!"
Мы прошли с диким немцем еще минут 15, и показался вокзал Седлец. Он подвел меня к какому-то часовому и попросил стеречь, а сам куда-то исчез. Я стоял возле часового минут 10, пока подошел мой конвоир, а вскоре и поезд, с какими-то, как мне показалось, "дачными" вагонами: каждое купе с двух сторон имело свои двери. Все места в вагоне сидячие. Как я узнал позже, желающие в пути поспать, должны были купить все три места. Мы вошли в вагон, поезд тронулся и быстро набирал скорость. Мимо нас пробегали густые зеленые леса, соблазняющие свободой. Вначале я подсел в противоположном от конвоира конце купе и глубоко задумался: а что если вдруг открыть дверь и на ходу поезда прыгнуть и углубиться в лес? Но это было безумие: соскочить с мчавшегося со скоростью 60-80 км поезда означало рисковать быть насмерть разбитым или, в лучшем случае, искалеченным, не имея никакой перспективы! Несмотря на то, что мысли не отличались реальностью, сопровождавший меня фашист встревожился: видно, и он подумал - возьмет, да прыгнет с поезда, а мне отвечать, хотя в общем они не несли никакой ответственности за жизнь пленного. Поэтому он приказал пересесть ближе, рядом с ним. Я взял книгу и стал читать про себя, но беспокойство оставалось: куда и зачем меня везут? Но недолго мне пришлось предаваться моим мыслям: вскоре наш поезд прибыл на подземный вокзал Варшавы. Мы поднялись наверх и сели в трамвай. Мой "телохранитель" предпочел ехать на передней площадке, рядом с вагоновожатым, причем он по-прежнему не разрешал отходить от себя ни на шаг. Я стоял на выходе из вагона неуклюже, за моей спиной был рюкзак, мы явно мешали выходу из вагона, поэтому некоторые смотрели на нас удивленно, с недовольством. А что я мог сделать? Каждое мое движение вызывало у этого "дикого" фашиста ворчание и окрики. Ехали долго, наконец, вышли и вошли в какой-то двор, где был небольшой одноэтажный домик. Оказалось, это было помещение администрации больницы, пред­ставляющей бывшие клиники Польской военно-медицинской академии. В отде­лениях этой больницы находились на лечении, главным образом, легио­неры немецкой армии, поляки представляли меньшинство. На территории больницы было много кирпичных зданий, по всему двору росли деревья.
Когда мы вошли в этот административный домик, мой "дикий" конвоир сдал меня, получил расписку и вышел из помещения. Ко мне подошел молодой высокого роста врач-поляк, который в высшей степени вежливо, с большим тактом, расспрашивал о моей специальности, откуда я родом, и заявил, что здесь мне будет предоставлена возможность лечить своих соотечественников. Он пригласил меня пройти с ним в дом, в котором я буду находиться и работать. Мы вышли из помещения, прошли по аллеям больничного парка. Я вопросов не задавал, но про себя подумал: куда я попал? Неужели буду работать на свободе, без немецкой охраны? Долго думать не пришлось: слева от нас я увидел одноэтажный домик, окруженный колючей проволокой... Объяснений мне не требовалось: я буду жить и рабо­тать в клетке - не только под колючей проволокой, но и на территории, огоро­женной крепостными стенами.
Боже мой, а что же с моей семьей? Где мои родные, что с ними? Увы, в то время и еще долго мне не дано было ничего знать об этом...(Фото N17).

http://samlib.ru/a/akopow_w_a/memuar_akopov.shtml
 
sharip1967Дата: Вторник, 09 Май 2017, 18.59.22 | Сообщение # 45
Поиск
Сообщений: 1

Отсутствует
300615486
Информация о военнопленном
Фамилия Монеров
Имя Узяза
Отчество
Дата рождения/Возраст 24.08.1900
Место рождения Казанская обл.
Дата пленения 04.06.1942
Место пленения Острогожск
Судьба Погиб в плену
Воинское звание солдат (рядовой)
Дата смерти 21.02.1943
Место захоронения Сиедлце
Фамилия на латинице Monerow
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977521
Номер дела источника информации 1354
http://www.obd-memorial.ru/memoria....f-a3...
 
СаняДата: Вторник, 09 Май 2017, 19.54.12 | Сообщение # 46
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
sharip1967,
Ссылка на документ не рабочая у Вас в сообщении.

Фамилия Монеров
Имя Узяза
Отчество
Дата рождения/Возраст 24.08.1900
Место рождения Казанская обл.
Дата пленения 04.06.1942
Место пленения Острогожск
Судьба Погиб в плену
Воинское звание красноармеец|рядовой
Дата смерти 21.02.1943
Место захоронения Сиедлце
Фамилия на латинице Monerow
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 977521
Номер дела источника информации 1354
https://www.obd-memorial.ru/html/info.htm?id=300615486

Запись о смерти и захоронении в лагере Седльце



Служил в 344 стрелковом полку
 
KLyudmilaДата: Пятница, 12 Май 2017, 22.42.10 | Сообщение # 47
Друзья СГВ
Сообщений: 1

Отсутствует
Добрый день!
Помогите пожалуйста расшифровать карточку. Понятно, что умер в плену и дата. А где именно захоронен и может еще что-нибудь?
Спасибо заранее
Прикрепления: 5974576.jpg(50Kb)
 
СаняДата: Пятница, 12 Май 2017, 22.42.20 | Сообщение # 48
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
KLyudmila,
Цитата KLyudmila ()
Помогите пожалуйста расшифровать карточку. Понятно, что умер в плену и дата. А где именно захоронен и может еще что-нибудь?
Спасибо заранее
Прикрепления: 5974576.jpg(50Kb)

Погиб в шталаге в Седльце, там же был и захоронен.

http://www.sgvavia.ru/forum/78-1259-1

 
СаняДата: Четверг, 06 Июль 2017, 19.33.46 | Сообщение # 49
Админ
Сообщений: 65534

Отсутствует
Выгрузили нас из вагонов на небольшом полустанке Поднесье, в пятнадцати километрах от города Седлецк. Первый эшелон уже стоял пустой. После короткого марша мы подошли к огромному полю, оцепленному проволочными заборами с частыми деревянными вышками для охраны. На краю этого ноля стояло несколько новеньких бараков и автомашин разнообразных размеров, почти рядом с этим «центром» был и «офицерский лагерь": три огромного размера брезентовых палатки, открытые уборные, т.е. попросту длинные ямы, редко перекрытые досками, густые проволочные заборы вокруг, две вышки с пулеметами и прожекторами, обращенными в сторону палаток, и... это все! В лагере нас ожидала «администрация": комендант лагеря, подполковник, три старшины, по количеству палаток, и человек тридцать полицейских с белыми повязками на рукавах… все советские «офицеры». Старшиной нашей палатки был майор кавалерист Григорий Степанович Скипенко. Как и кем была подобрана эта администрация мы так и не узнали до самого конца нашего пребывания в этом лагере. Разместили нас по палаткам но тысяче человек, и старшина нашей палатки сразу прочел нам короткую лекцию. Вот что он сказал «Лагерь временный, питание — хуже придумать нельзя. Дисциплина строгая, к заборам ближе, чем на двадцать шагов, подходить не рекомендуется, могут застрелить. Отбой с заходом солнца, немцы засветят прожекторы и дадут пару очередей из пулеметов в воздух. Как только стемнеет, стреляют по всякой тени. Рядом с нами лагерь для рядовых, там их собрали больше семидесяти тысяч, просто в поле. Сегодня еды уже не дадут. Ложитесь спать сразу после первых выстрелов, не шумите и наружу до утра не показывайте даже носа. Ясно?. Вопросов не задавайте, все равно ответов не знаю?". Мне даже понравилось его короткое, но очень содержательное выступление. Разочарованные, усталые, голодные и злые, с первыми пробежавшими по палаткам лучами прожекторов и первыми строчками пулеметов, все мы укрылись в сумрак палаток и постарались поскорей заснуть

О майоре Григории Степановиче Скипенко необходимо сказать несколько слов, т. к. он в будущем сыграл значительную роль в моей жизни военнопленного. Как-то через пару дней он подошел ко мне, предложил закурить и стал расспрашивать меня о том, кто я и чем занимался до войны. Он сразу определил, что я не кадровый, не военный. Завязался разговор, я и ему стал задавать вопросы. Он был кубанский казак. Лет сорока, а может и больше, сильный, красивый, с проницательными карими глазами и чуть седеющей темной шевелюрой. После революции его мобилизовали в армию в кавалерийские части, отправили в военную школу и через два года выпустили в чине помощника командира эскадрона. Он участвовал в подавлении «басмаческого» восстания, а потом, по его словам, преднамеренно наскандалил и, как ненадежный и морально разложившийся элемент, был выброшен из рядов «рабоче-крестьянской Красной армии» Работал бухгалтером в станичном колхозном управлении до конца 38-го года. Снова его призвали в армию и назначили инструктором по обучению призывников в кавалерийский корпус Криворучко. Несмотря на прошлое, перед самой войной ему присвоили звание майора, и он был назначен начальником корпусной школы по обучению верховой езде и джигитовке, т. е. в той области, в которой он считался непревзойденным мастером, по его словам. В первые дни воины части корпуса Криворучко, сосредоточенные севернее Винницы, были брошены в диверсионный рейд, направленный на фланг немецких армий, наступающих на Киев. «Там, около Туринска, мы наделали немцам много беды, не ожидали они такой глупости, — говорил Скипенко, — шашки и карабины против танков и тяжелой пехоты. К концу дня расстреляли они нас. От всей бригады, где я был, осталась в живых горсточка». На вопрос, как он, попавший в плен на южном участке фронта, оказался среди нас, плененных на среднем, Скипенко уклончиво ответил «Так получилось».

Сразу после первых разговоров со Скипенко проявились две главные стороны его умонастроения: он был непримиримый антикоммунист и ярый юдофоб, причем в его понимании вся система советской власти и философия коммунизма были творением еврейства. «Жиды-коммунисты», «жидовская власть», «жиды захватили Россию в рабство"… Все, что произошло в России, было следствием заговора «мирового жидовскою кагала». Такими выражениями пестрели все его высказывания, так или иначе касающиеся всего того, что осталось позади. И вообще среди пленных эта обостренная юдофобия и т. н. антисемитизм стали ярким проявлением общего настроения. Это скрытое и жестоко преследуемое советской властью, но очень распространенное в массе населения чувство отождествления евреев с коммунизмом и с советским правительством, всплыло на поверхность. Политика национал-социализма в отношении евреев вообще была тогда не совсем ясна, но некоторые уверяли, что немцы всех пленных еврейского происхождения не только изолируют от общей массы, но и просто уничтожают. Тема о евреях все время была одной из главных в течение всего нашего пребывания в Подлесье. За эти десять или двенадцать дней весь состав «офицерского» лагеря два раза выстраивали перед палатками и появлялись немецкие офицеры. Они требовали, чтобы все пленные-евреи вышли из строя. Первый раз вышло больше пятидесяти человек, их сейчас же увели, на второй раз вышло еще несколько, их жестоко избили немцы, за то что не вышли при первом требовании, и тоже увели. Кроме того, каждый день, рано утром и потом перед отбоем, мимо лагеря по дороге проводили большую группу евреев, работающих где-то за лагерем. Шли мужчины, женщины, подростки и даже старики, с лопатами, кирками и граблями на плечах, оборванные, грязные, жалкие и усталые. На груди и на спине их рубищ были нашиты круги из желтой материи. Спереди и сзади шли по три немецких солдата, а по бокам здоровые молодые хлопцы, очевидно, из местного населения, с белыми повязками на рукавах вооруженные нагайками и палками. Эти «конвоиры», с садистским удовольствием все время били палками и хлестали нагайками людей, без всякой к тому надобности. Немцы не обращали никакого внимания на происходящее издевательство. Именно на этой почве произошло мое первое столкновение со Скипенко. Я высказал свое возмущение жестоким издевательством над ни в чем не повинным мирным населением. Реакция услышавшего мои слова Скипенко была неожиданно резкая, грубая и угрожающая. Он сказал: "Я давно присматриваюсь к вам, господин инженер, и то, что я вижу, говорит, что вы принципиальный защитник жидов. Что это? У вас родственные связи с этой падалью? Или вы поборник жидовских идей? Мы проверим и то и другое, а пока заткните свой рот и не разводите здесь прожидовской пропаганды!»... Результат этого «начальнического окрика» сказался немедленно, на некоторое время вокруг меня образовалась как бы пустота, меня многие стали сторониться. При следующем моем визите в санитарную часть, на перевязку уже почти полностью затянувшейся раны, доктор неожиданно осмотрел ту часть моего тела, которая могла бы выдать мое иудейское происхождение, если бы я оказался евреем. Через такой «медицинский» осмотр прошли многие.

Старшим переводчиком в нашем лагере был высокий красивый лейтенант с грузинской фамилией, по прозвищу Драгун. Питание в лагере было очень скверное, вернее, его вообще не было. Привозили два раза и день, на телегах несколько бочек жидкой баланды с пшеном и картошкой. Количество того и другого уменьшалось с каждым днем, оставалась теплая вода. Хлеб, испеченный из небольшого количества муки и каких-го примесей, привозили на тех же телегах, липкий и разлезающийся, как каша, т. к. по дороге вода из бочек, на которых не было крышек, выплескивалась на него. Пользуясь положением, Драгун сосредоточил свою деятельность на «торговле». Он забирал у пленных часы, разные карманные вещи, хорошие сапоги, ремни, шинели и другое, а взамен приносил хлеб, вареную картошку, котелки жидковатой пшенной каши или еще какую-нибудь снедь... За буханку хлеба и я ему отдал свои часы.

Началась дождливая погода, палатки во многих местах протекали, снаружи лил дождь, а внутри было сыро и холодно, но по сравнению с тем, что делалось в красноармейском лагере, у нас был рай. Драгун рассказывал: «Там у красноармейцев совсем беда. Чуть ли не семьдесят тысяч их собрали. Ни палаток, ни навесов, все промокли, изголодались, сбиваются в кучи, чтобы хоть как-то согреться, много мертвых. Немцы сами не знают, что делать, у них ни продуктов нет, ни дров для кухни или костров. Никакой санитарной помощи. Ведь больше семидесяти тысяч человек здесь. Это лагерь сборный, по плану каждый день должны отсюда отправлять партиями в стационарные лагеря, а вот уже больше недели ни одной отправки».

Кончилось это взрывом. Через несколько дней после нашего прибытия, после отбоя, когда стемнело, тысячи красноармейцев одновременно поднялись и с криками, воплями и диким ревом бросились на проволочную ограду, повалили ее и, под просто ураганным обстрелом со всех вышек, стали разбегаться в темноте по окрестностям. Завыли сирены, очевидно, для острастки, несколько пулеметных строчек было пущено и по нашим палаткам, троих ранило. Спешно прибыла воинская часть, район был оцеплен, и всю ночь доносилась стрельба. Утром нас из палаток не выпустили, вокруг каждой палатки патрулировали немцы, еды тоже не привезли. Так, не зная, что происходит, мы просидели в палатках почти до конца дня. Наконец, нам разрешили выйти. И вокруг лагеря, снаружи, и внутри, у палаток, было много немецких солдат, настороженно следивших за нами. Привезли только хлеб и пару бочек холодного кофе, но и это было встречено с большой радостью. Издали было видно, что массы красноармейцев сидят на земле, оцепленные шеренгами немцев, а другие заняты работой по восстановлению ограды из колючей проволоки. Дождь прекратился с утра, у красноармейцев горели большие костры, там люди сушили свою одежду. Потом рассказывали, что при бегстве погибло больше тысячи человек; скольким удалось скрыться — никто не знал. На следующий день пришел целый караван автомашин, груженых досками, дровами, фанерой, разными деревянными обломками, а иногда даже частями стен с окнами и дверями. Все годное пошло на строительство навесов в лагере для красноармейцев, а остальное на дрова для костров. Две больших машины такого деревянного лома привезли и к нам в «офицерский блок». Наши недоумения, почему нам привезли этот горючий материал, рассеялись очень быстро: в последующие дни вместо баланды нам выдавали... сырое просо. У немцев иссякли все запасы для пропитания семидесяти тысяч человек. По всему лагерю загорелись костры, и пленные начали варить себе еду. Но непросеянное просо не так-то легко превратить в нечто съедобное. Голь на выдумки хитра. Наша группка, как и другие, занялась «ударной работой». Были найдены плоские камни, и мы все занялись растиранием проса в муку и отвеиванием шелухи. Остаток шелухи всплывал на поверхность, когда муку заливали водой и начинали кипятить на костре. Получалась просяная мучная похлебка, в которую мы добавляли дикого щавеля, в изобилии растущего на участке, и еще какой-то травы, которая, по утверждению Борисова, была не опасна для человеческого желудка. Что было хорошо, так это то, что хлебная порция была почти удвоена и хлеб привозили сухой, хотя он и по виду и по вкусу мало чем напоминал хлеб. Только внешний вид аккуратных и румяно-коричневых буханок веселил глаз... Такое питание продолжалось до самого нашего отъезда из Подлесья.

В последний день на утренней проверке произошло событие: пришли опять несколько немецких офицеров, и один из них, по-русски, обратился к строю с требованием, чтобы все политруки, комиссары и политработники вышли из рядов. Он предупредил, что у него есть список, и те лица, которые не выйдут сразу, будут все равно выявлены и понесут суровое наказание. Я стоял в первом ряду и мог наблюдать, как выходили из строя эти несчастные люди… Как на расстрел! Собралось их неожиданно много, кто-то подсчитал 109 человек. Когда последний вышел из рядов, офицер, говоривший по-русски, что-то тихо сказал двум полицейским с повязками на рукавах, пришедшим вместе с ним. Оба они подошли к нашему переводчику Драгуну, стоявшему рядом с комендантом блока, и вдруг начали избивать его короткими дубинками. Драгун упал на землю, но его продолжали зверски, беспощадно избивать перед всем строем, потом подняли его на ноги и, продолжая бить, подвели к группе политработников. Драгун был весь в крови и двигался согнувшись, обеими руками держась за живот. — «Вот вам пример! — сказал офицер. — Ротный комиссар, коммунист и жид! Если среди вас есть еще такие гады, вы должны сами их найти и выкинуть из своих рядов!" Всю группу, даже не разрешив им взять веши из палаток, сразу увели под конвоем.

На следующий день, после «завтрака», т. е. порции хлеба и почти холодного эрзац-кофе, приказали строиться «с вещами». Когда вся колонна, выйдя из офицерского блока, подошла к главной комендатуре лагеря, началась бесконечная поименная проверка, продолжавшаяся до двух часов дня. Только к трем мы опять подошли к двум эшелонам, составленным из теплушек, и погрузились по пятьдесят человек в вагон. Двери закрыли, по звуку мы поняли, что на крышу нашего вагона — наверно, конечно, не только нашего — сели немецкие конвоиры. Поезд дернулся и покатился...

Палий Пётр Николаевич
Записки пленного офицера

http://militera.lib.ru/memo/russian/paliy_pn/index.html
 
ВВС СГВ » ВОЕННОПЛЕННЫЕ - ШТАЛАГИ, ОФЛАГИ, КОНЦЛАГЕРЯ » Лагеря и лазареты в Польше » Stalag 366 Siedlce (Siedlce , Poland)
Страница 2 из 2«12
Поиск:


SGVAVIA © 2008-2017
Хостинг от uCoz
Счетчик PR-CY.Rank Яндекс.Метрика